[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

— Готово, шеф. Канал чистый. Можешь говорить вслух, никто не пишет, — сообщила Ева.

Я снял тангенту с крепления. Тяжёлая, прорезиненная рукоять легла в ладонь «Трактора» привычно. Нажал кнопку передачи. Под большим пальцем щёлкнул микровыключатель.

— Кучер на связи. Гриша, приём, — вызвал я.

Статика. Шорох. Три секунды пустого эфира, за которые я успел подумать, что Епифанов мог не взять личный приёмник, мог быть не в кабинете, мог уже спать.

Потом динамик ожил.

— Какого хера на закрытой частоте⁈ — голос Гриши хрипнул и трещал от помех, но узнавался мгновенно. Жёсткий, лающий, с тем нажимом, который появляется у командиров, когда их выдёргивают из дел без предупреждения. — Кто в эфире⁈

— Это Кучер, — повторил я в тангенту. — Гриша, я стою недалеко от базы. У меня в кузове посылка. Очень громкая, вонючая и политически взрывоопасная. С завязками на «Семью». Через КПП я не поеду. Твои псы из СБ её перехватят, и к утру мы все станем строчками в отчёте о несчастном случае.

Тишина в канале стояла три секунды. Я считал. Привычка.

Три секунды, за которые Гриша переварил информацию, оценил риски, принял решение и вычеркнул из головы всё, что не относилось к ближайшим двадцати минутам его жизни. Командирский метаболизм. Быстрый, безотходный.

— Понял тебя, — голос сменил регистр. Лающий нажим ушёл, уступив место деловой, сухой конкретике, от которой сразу захотелось выпрямить спину и слушать внимательнее. — Сектор «Д», технический шлюз водоочистки. Через пятнадцать минут. Подъезжай без фар. Я встречу.

Канал погас. Тихо, как гаснет спичка. И в голове снова стало пусто, только шум двигателя и скрежет когтей Шнурка по обивке сиденья.

Я открыл глаза. Бетонная стена периметра серела в двухстах метрах впереди, безразличная и неподвижная, как надгробие. Прожектора на вышках мели лучами по расчищенной полосе, и их свет, жёлтый, мутный от влажного воздуха, выхватывал из сумерек грязь, колею и мотки спирали Бруно на гребне стены.

Рука нашла переключатель фар. Щелчок. Свет погас. Мир за лобовым стеклом, мутным и изъеденным кислотой, превратился в зернистую зелень ноктовизора, где каждый ствол дерева стал призрачной колонной, каждый куст растёкся бесформенным пятном, а периметр базы из серого монолита превратился в белую светящуюся линию на краю видимости.

«Мамонт» тронулся мягко, на первой передаче, почти бесшумно. Колёса вминали грунт, и машина кралась вдоль стены периметра, держась в тени деревьев, как огромный чёрный жук, ползущий по кромке чужой территории. Я вёл по вибрационной карте «Сейсмической поступи», чувствуя грунт через шасси, находя твёрдые участки, обходя промоины.

Ветка хлестнула по крыше с протяжным скрежетом, от которого Шнурок вздрогнул и прижал уши. Где-то далеко, за стеной, лаял генератор, и его монотонный стук вплетался в ночные звуки джунглей, в стрекот насекомых размером с кулак, в далёкий утробный рёв чего-то, что предпочитало охотиться в темноте.

Семь минут по грязи. Мимо двух вышек, тусклые огни которых проплыли по правому борту, как маяки мимо корабля. Мимо заросшей дренажной канавы, из которой несло тухлой водой и чем-то сладковатым, органическим. Мимо ржавого остова грузовика, вросшего в грунт по оси, с кустом папоротника, проросшим через кабину.

Потом стена изменилась. Бетон сменился массивной стальной плитой, вмурованной в кладку, с рёбрами жёсткости и ржавыми потёками по швам. Технический шлюз. Ворота водоочистки, через которые когда-то заезжали цистерны с реагентами и вывозили отработанный шлам. Судя по ржавчине на петлях и засохшей грязи на направляющих, этим проездом не пользовались давно.

Я остановил «Мамонт» в десяти метрах от ворот и заглушил двигатель. Тишина навалилась, густая и плотная, как вата в ушах. Только тиканье остывающего мотора, далёкий стрекот джунглей и сопение Шнурка, который задремал на сиденье, свернувшись клубком и положив морду на мой набедренный подсумок с Ядром.

Минута. Две. Четыре.

На пятой минуте загорелся зелёный маячок. Тусклый, еле видимый невооружённым глазом, точка цвета застарелой плесени в нижнем углу стальной плиты. Моргнул раз, другой, третий.

Ворота дрогнули. Скрежет металла по бетонным направляющим прорезал тишину, и тяжёлая плита поползла вправо, медленно, нехотя, как будто её приходилось сдвигать вручную. Щель расширялась: полметра, метр, полтора. Затем ровно настолько, чтобы «Мамонт» протиснулся, обдирая боковые зеркала.

Я завёл двигатель. Дизель буркнул, выплюнул облачко выхлопа, и «Мамонт» пополз вперёд, втягиваясь в чёрный прямоугольник проёма, как снаряд в казённик орудия.

Бетонный тоннель обхватил машину со всех сторон. Стены в полуметре от бортов, потолок почти впритык к антенне на крыше. Запах хлорки ударил первым, такой концентрированный, что пробил даже фильтры «Трактора» и заставил глаза слезиться. За хлоркой потянулась сырость, тяжёлая, застоявшаяся, с нотой ржавого металла и цементной пыли. Под колёсами хлюпала вода, и отражённый от стен звук двигателя гудел низко, утробно, заполняя тоннель вибрацией.

Ворота за спиной закрылись.

Впереди, в конце тоннеля, метрах в двадцати, стоял человек. Один. Без охраны. В левой руке он держал тактический фонарь, направленный в пол, и тусклый жёлтый круг освещал его ботинки, край бетонной стены и лужу мутной воды, в которой отражался огонёк, дрожащий с каждым шагом.

Гриша Епифанов.

Я заглушил мотор. Тишина. Капель. Гулкое эхо последнего оборота дизеля, прокатившееся по тоннелю и затихшее где-то в трубах водоочистки.

Кормовой люк «Мамонта» лязгнул, открываясь. Группа выходила молча, по одному. Фид первым, автомат у бедра, глаза привыкают к темноте. Кира за ним, винтовка за спиной. Док последним, с рюкзаком медкомплекта, который он прижимал к груди, как мать прижимает ребёнка.

Я вылез из кабины. Шнурок выскочил следом, цокнул когтями по мокрому бетону и тут же прижался к моей ноге, шипя на темноту с убеждённостью существа, которое твёрдо знало: ничего хорошего в тёмных тоннелях не водится. Опыт последних суток давал ему полное право на такие выводы.

Гриша подошёл. Фонарь поднялся, луч скользнул по мне, задержался на ШАКе за спиной, на грязной, обожжённой кислотой броне «Трактора», на Шнурке у ноги. Потом луч сместился к кормовому люку «Мамонта» и заглянул внутрь.

Жёлтый свет упал на рифлёный пол десантного отсека, на пустые гильзы, раскатившиеся по углам, на тёмные пятна крови и гидравлического масла. И на Гризли, который лежал между скамьями, стянутый пластиковыми стяжками, с раздробленными пальцами, торчащими под неправильными углами, и коркой засохшей крови на месте, где раньше была мочка правого уха.

Гриша присвистнул. Тихо, сквозь зубы, длинным выдохом, в котором смешались удивление, раздражение и что-то похожее на невольное уважение к масштабу проблемы, которую